Пеликан пояснил: - Все поголовно за привилегии сражаются? И солдатики? Игорь сообразил, что зарвался. В самом деле. Какие у солдат, то есть бывших крестьян, привилегии?.. - Ну-у, солдаты в большинстве своем мобилизованы. - То-то и оно. А ведь воюют. И неплохо воюют, как и все делают, за что русский мужик берется. - Одурманены пропагандой. - А что ж они красной пропагандой не одурманены? Или неубедительна? Казалось бы, куда там: мир, земля, воля, хлеб - все ваше, берите, распоряжайтесь! Они же, распропагандированные, за своих бывших хозяев бьются, жизни кладут. Тут, браток, не так все просто, как кажется... А думаешь ты верно, хотя и сыроват, сыроват. Ну, это наживное... Так что не греши на свои глаза. Они у тебя в нужном направлении смотрят. - Встал, потянулся с хрустом и в доме скрылся. А Игорь остался во дворе. Пошел к баньке и сел там на завалинку. Стыдно ему было. А еще историком собрался стать, косноязычный! Не сумел объяснить Пеликану даже не смысл белого движения - смысл-то на поверхности лежит, - а достаточную пока жизнеспособность его. Восемнадцатый год на дворе. До Москвы и Петрограда - версты немеренные. Деревни - одна другой глуше, бедность изо всех дыр прет. Пока мужик разберется, за кого сражаться стоит, он, не исключено, голову сложит в бою со cвoим же братом-мужиком. Но ведь скоро разберется, до конца все поймет - сам поймет, и разъяснят ему. Кто разъяснит? А нагайки командирские. А ночные расстрелы. А лихая удаль белых гвардейцев, которым уж и живых людей не хватает - петухов пороть начали. Людей-то они не только порют, но и вешают и стреляют... Вон в Ивановке, рассказывал Федор, хозяин избы, где они с Ледневым ночевали. Прошел через них полк, может, как раз того полковника Смирного, и для показу комиссара плененного в деревню привел. Привязали комиссара, как князя Игоря, к двум соснам за обе ноги и... Ну, день-два еще погужевались в Ивановке орлы, покуражились, поживились и ушли верхами. А половинки комиссарского тела все на соснах висели.