- Я всего лишь инженер, - устало проговорил Леверрье. - У меня голова пухнет от вашей эквилибристики. Догадываюсь, что вы придумали нечто сногсшибательное. Но вместо того чтобы раскрыть суть, сочиняете небылицы.

- Знаете, Луи... Чем старше я становлюсь, тем чаще ловлю себя на этом самом "никогда". Никогда не повторится прожитый день, не взойдет вчерашнее солнце. Никогда не стану моложе ни на секунду...

- Вы говорите банальности.

- Ну и пусть... Я возненавидел слово "никогда", оно заключает в себе всю безысходность, всю боль, весь страх, переполнившие мир.

- Глупости, - усмехнулся Леверрье. - Вы пессимист, Милютин. "Никогда не устану слушать анекдоты" - какая здесь безысходность?

- Сигареты кончились, вот беда, - огорчился Милютин. - Ну да ладно! Понимаете, Луи, всякий раз, приезжая в Париж, я воспринимаю его заново, с непреходящей остротой. Парадные площади и проспекты, торжественные ансамбли, эспланады, бульвары рождают во мне робость и вместе с тем настраивают на восторженный лад. А уютные, совсем домашние улички, скверы и набережные вселяют в сердце покой, безмятежность. Представляю, сколь дорог Париж вам, Луи. Ведь это ваш родной город.

- Я грежу им, - признался Леверрье растроганно.

- Тогда скажите себе: "Никогда больше не увижу Парижа!"

Леверрье вздрогнул:

- Вы что, рехнулись, Милютин?

- Ну вот... Вам стало жутко. И причина в слове "никогда".

- Удивительный вы человек... Наверное, таким был ваш классик Антон Чехов. Говорят, он мог сочинить рассказ о любой, самой заурядной вещи. Например, о чернильнице. Вот и вы, берете слово, обыкновенное, тысячу раз слышанное и произнесенное. Но в ваших у стах оно приобретает некий подспудный смысл.

- Древний скульптор уверял, что не создает свои произведения, а высвобождает их из камня. Чтобы постичь глубинный смысл слова, тоже нужно отсечь все лишнее.