– Я уже стар, – сказал учитель. – Но я воспитал ученика. Вот он.

И юный Якоб зашагал в арьергарде панцирного полка знаменитых генуэзских арбалетчиков. Гордость сияла в его глазах, и котомка с харчами и нехитрым инструментом увесисто хлопала по оттопыренному заду.

– Эй, стрелок! – смеялись спутники. – Подбери фундамент, на него еще кол не срезан!

Якоб не обижался. И гудела земля.

Обрыв.

Кровь. Кровь, грязь и пот. И отрезанные руки, и вспоротые животы, и романтика кровавого поноса от солдатского случайного рациона. Раны, зашитые сапожной иглой. Травы, собранные на обочине.

Сотник, которому Якоб спас обожженные пальцы, научил его стрелять. И к тяжести котомки добавилась тяжесть цагры – боевого арбалета панцирной пехоты. Его Якоб взял у убитого.

Обрыв.

Выпученные белки османского всадника, зависшего над Якобом. Ночной внезапный налет и странный меч с двумя клинками, параллельно растущими из широкой рукоятки. Меч для боя в темноте, когда нечетко видна голова врага. Меч сломался.

– Айя-ильлаа! – И быкоголовая булава рухнула сверху. Чугунный бык грустно глядел на лежащего юношу. Быку хотелось в стойло.

И гудела земля.

Обрыв.

– Хэй, торгаш, сколько просишь за эту дохлятину?!

– За этого богатыря? Двести дирхемов, уважаемый!

– Сними чалму, полей лысину! За такое состояние я куплю себе белую наложницу!

– Купи и его впридачу! Пока ты будешь заниматься наложницей, он займется твоей женой!

Драка. Мутная, бессмысленная базарная драка.

– Купи, капитан!… Клянусь Каабой, галеры будут для него лучше райских садов! Купи…

Качались сходни. И качалось море.

– Харр! – рычала горилла на палубной надстройке, мерно ударяя колотушкой в малый медный гонг.