– Он диабетик?

– Нет.

– Болезнь Рейно?

– Нет.

Ньето склонился над кроватью и всмотрелся в пальцы.

– Затронуты только первые фаланги. Все нарушения периферические.

– Да, – согласилась она. – Если бы его обнаружили не летом в жаркой пустыне, то я сказала бы, что это обморожение.

– Бев, вы проверили его на присутствие тяжелых металлов? Это могло быть отравление тяжелыми металлами. Кадмием или мышьяком. Этим можно было бы объяснить состояние пальцев, а также и слабоумие.

– Я взяла пробы. Но анализ на тяжелые металлы делают только в Альбукерке. Ответ поступит не раньше чем через семьдесят два часа.

– У него был какой-нибудь документ, медицинская карточка, хоть что-нибудь?

– Ничего. Мы передали приметы в полицию, отправили факс с отпечатками пальцев в Вашингтон на проверку по базе данных, но на поиски может потребоваться неделя.

Ньето кивнул.

– А что он говорил, когда находился в возбуждении, что-то бормотал?

– Какие-то рифмованные фразы, в общем-то, одни и те же. Что-то насчет Гордона и Стэнли. А потом он добавлял: «Квазителефон выгнал меня вон».

– Квази? Разве это не латынь?

Она пожала плечами.

– Я уже давно не бывала в церкви.

– Мне кажется, что «квази» – это слово из латинского языка, – пояснил Ньето.

Тут они услышали негромкий голос:

– Простите, пожалуйста. – Это был очкастый мальчик, сидевший в обществе матери на кровати в другом конце палаты.

– Кевин, хирург еще не освободился, – сказала Беверли. – Как только он придет, мы наложим на твою руку гипс.

– Он не говорил «квазителефон», – сообщил мальчик. – Он говорил «квантовый фон».

– Что?

– Квантовый фон. Он говорил: «Квантовый фон».

Они подошли к ребенку. У Ньето был удивленный вид.