- Ценю? - Лерик сорвался на крик, - как будто вы не знаете, какая я гнусь! Вы же на меня как на червяка смотрите! Что мне ценить? Это? - Он схватил медальон Хранителя с прикроватного столика и швырнул его в лицо министру. Чанг поймал медальон за цепочку и положил обратно. Наклонился к упавшему на подушку Лерику и негромко сказал:

- Гнусью, мальчик, ты мог бы стать. Если бы носил это с радостью, а не заливал совесть вином в трактирах.

- Зачем мне жить, ради чего? Я никогда не отомщу, я даже сказать ему в лицо не могу, что думаю, как увижу - ноги сами в поклон сгибаются!

Министр грустно улыбнулся:

- И у меня сгибаются.

- И что же вы делаете? - Лерик не скрывал недоверия.

- Я кланяюсь, Лерик. Низко и почтительно. А зачем тебе жить, мы обсудим не сейчас и не здесь, - Чанг поднялся, и сухим официальным голосом простился, - выздоравливайте, господин Хранитель, король ждет вас в Совете.

В своем кабинете он привычно откинулся на спинку кресла, и усмехнулся портрету наместницы:

- Молодой человек ищет смысл жизни. Улыбаетесь, ваше величество? Правильно. Молодой человек глуп, иначе бы просто жил. Но раз уж никак не может без смысла, придется ему помочь, - и, уже без тени усмешки, - жалко мальчишку.

А наместница на портрете улыбалась понимающе, сочувственно. Она ведь знала, что жалеет господин министр в первую очередь себя.

4

Чем веселее гулянье, тем тяжелее похмелье. Рождение наследника отмечали неделю - по дню на каждого из Семерых. За это время съели и выпили столько, что Сурем мог бы выдержать двухмесячную осаду, купцы и трактирщики собрали чуть ли не годовую выручку, а храмы, за счет пожертвований, возместили все, что потратили на милостыню.

Спустя семь дней город вернулся к нормальной жизни - старейшины цехов позволили мастерам вернуться к работе, дети пошли в школу, в храмах возобновили службы, а король созвал заседание Высокого Совета.