Нынче, к примеру, и коней все больше для баловства держат, вы тоже могли вечерним автобусом через Зориновку махнуть, так? А я, вишь, по старинушке, живой транспорт предпочитаю. - Трофимыч без причины стегнул лошадь, переложил вожжи и повернулся к седокам: - Вот и выходит, кому теперь интересен бывший партизанский разведчик? - Господи! Так вы Кондратенко? Драч? - То-то же! Не забыла отрядную кличку? Собственной персоной перед тобой Антон Кондратенко. - Никогда бы вас не узнала. Как хоть живете? - Разве в мои годы живут? Скрипим помаленьку, крестница. - Почему вы маму крестницей назвали? Она у нас неверующая. - Ну да, так и положено быть. Только мы с твоей матерью огнем крещенные, из свинцовой купели вызволенные... - Правда, мама? - Да, мальчик. Дядя Антон - мой спаситель... - Ой, и вы молчали? Расскажите, расскажите быстрей! - Ну, дочка? Что помнишь? - Деревню большую помню. Машину зеленую помню, из которой будто лягушки в пятнистых плащ-палатках выпрыгивают. Полку банную помню, а я в углу затаилась, куда деваться, не знаю: сзади огонь и выстрелы, впереди тараканы кучками как торговки на базаре шушукаются. Еще помню - пень такой, в него патроны кверху донышками вбиты. Я тогда по глупости подумала, кто-то из самолета очередями садил. Мимо пня собачонка наша Данька одними передними лапами ползет, парализованные задние волочет, в зубах слепой кутенок... А меня кто-то силком тащит, глаза ладонью заслоняет, я вырываюсь, на хвост Данькин уставилась: совсем неживой, тряпочный хвост, из-за него прямо слезы на глаза наворачиваются, как если на незрячего человека смотришь. Дальше все - тьма горячая, вспоминать голова болит. Не выдержала я тогда, сломалась, болела сильно, еле выходили. Потом уж мне рассказали: из горящей бани ты меня, дядя Антон, вытянул, к своим донес. - Немного твоя память сохранила. Но правильно. Мы с операции возвращались. В Шишкове заночевали. Как немец эту партизанскую деревню вынюхал, теперь, поди, не узнаешь: никого в живых не осталось, только мы с крестницей чудом уцелели.