- Послушайте... - Слова едва выделились на фоне заоконного шума. - Ну, допустим, вы правы. Допустим, фантазия исчерпала себя, дошла до предела. Вам-то что до этого? Именно вам?

- Так ведь скучно...

- Читать?

- Жить.

- Жить? Это еще почему?!

- Да как же! Если очертился последний круг, если ничего больше не будет... Это же загон, клетка, конец!

- Господи, Александр Иванович! Нельзя же фантазии придавать такое значение. И вообще... Постойте, как там у Горького? "Нет фантазии, которую воля и разум людей не могли бы претворить в действительность". Да! Именно! Преобразование Вселенной, власть над пространством и временем, бессмертие, существование во множестве обликов, и еще, и еще! Мы же такое нафантазировали, миллиона лет не хватит, чтобы осуществить, даже если в наших видениях всего четвертушка возможного и реального!

- Ограда всегда ограда, - напряженно глядя на писателя, повторил Хвостиков. - Миллионы лет? Все возможное, что нафантазировал Жюль Верн, давно сбылось. Уэллса - и того жизнь обогнала. Не в вечности предел, ближе! А дальше что? Что дальше, если фантазия все уже очертила и больше ничего не может? Выполним, значит, и точка. Замрем. Как с этим жить?

- А! - воскликнул писатель так, что его очки подскочили, и в раздражении затянулся сигаретой, чего вне работы себе обычно не позволял. - Чепуху мы оба несем, чепуху! Вы не туда, и я за вами... Кто постановил, что фантазия должна мчаться, как спринтер? Был прилив, теперь отлив, так всегда, так в любом деле. Может быть, мы просто устали и постарели.

- Все сразу? И молодые тоже?

Писатель промолчал, досадуя, что влез в этот ненужный, бессмысленный спор. Но слово вырвалось. Кого и в чем он хотел убедить? Не Хвостикова же!