Мне он сразу не понравился. Длинный, худой как глист в сортире, морда вытянутая, но улыбается все время. И глазки как сверла. На завод явился довольный, руки всем пожимает. Наш народец - лохи все - тоже лыбятся, сталбыть, в ответ. А он то одному руку пожмет, то у другого спросит как делишки, тут и до меня очередь дошла.

- Ну, как трудится? - спрашивает.

- Нормально, - грю, ну и руку ему сую, ну как все. А он так пятерней ее обхватил, сжал чуть-чуть, да и сразу бросил. Ну, не пожатие, видимость одна. Как будто в дерьме она у меня - рука. Я на него смотрю, Сизый лыбится, все аж зубы видны, а глаза такие холодные-холодные и смотрят вроде как с презрением.

Презирает! Меня! Брезгует, сталбыть! За второй сорт держит, скотина! Хорошо хоть руку на виду вытирать не стал, глистяра.

Ладно. Народ довольный остался. Грят, хороший начальник будет. Лохи! Я же плевался тайком - что ж за гад такой пришел, руку подавать брезгует. Ох, задело меня это, задело. Зацепило. Ну, это все так... могло и на тормозах сойти в дальнейшем. Но не сошло.

Засел Сизый за работу - управлять. Каждое утро, ровно в восемь у себя. Но перед этим обязательно по цеху пройдется, всем ручки пожмет, как работается спросит - ну ни дать ни взять доктор обход делает! Покалякает, просьбы выслушает, выполнять не спешил, но обещал многое. А нашим только это и подавай - как увидят рубашонку его серую, так давай ухмыляться, зубы скалить, руки тянуть. О Митриче уже и не вспоминает никто. Забыли, сталбыть. А если и вспомнят... так все в плохом свете. Мол, сквалыга и сноб наш Митрич был, зазнавшийся, не то, что новый наш начальник - он, мол, с работягами на короткой ноге, всегда готов прислушаться к их просьбам. И не трезвенник какой, всегда готов посидеть, поговорить. Но только после конца смены. А уже речи какие толкал наш Сизый!