Дэвид вышел к микрофону и объявил название первой вещи. Джон поудобнее уселся за своим органом и весь ушел в музыку. Он не видел зала, не видел слепящих прожекторов, не видел даже своих товарищей; он не слышал, что объявлял Дэвид - он играл. О он чувствовал, что играет сейчас лучше, чем когда бы то ни было раньше. Да и остальные - тоже. Мрачная, экспрессивная музыка Чарли с жестким ритмом, насыщенная до предела, подавляла зал, заставляла слушать, не давала возможности думать о постороннем. После последней песни Чарли зал взорвался аплодисментами - это было больше, чем то, на что они рассчитывали.

Затем, после пятиминутного антракта, Тьюз объявил композицию Лэкера. Джон был в ударе. Густой сильный звук его органа заполнил зал; мелодия струилась, лилась, постепенно нарастая, поднимаясь вверх; изредка она словно срывалась, но затем снова выравнивалась, неуклонно стремясь ввысь. Джон закончил на самой высокой ноте, и ее отзвук еще долго висел в зале.

Послышались редкие хлопки, но и они вскоре замолкли. Тьюз объявил последнюю вещь. Джон снова заиграл. Но что-то было не так. Приподнятое настроение улетучилось. Джон играл через силу, и это передалось остальным. Когда они закончили, зал молчал. Почти половина слушателей ушла после первой композиции Джона, и остальные тоже спешили к выходу. Никто не аплодировал.

Джон устало откинулся на спинку стула. Он был разбит, подавлен. Это был провал. К нему подошел Чарли, положил руку на плечо.

- Не расстраивайся, старина. Твоя музыка - настоящая. Она лучше моей. Тебя просто не поняли. Но они поймут. Надо только время. Мы еще будем выступать в Альберт-Холле, а не в этом сарае.

Еще неделю выступали они со своей программой. И каждый раз слушателей было все меньше и меньше. И большинство из них уходили, когда начинали играть вещи Джона. В игре Лэкера появилась не свойственная ранее ему ярость, одержимость. Он как бы мстил своей музыкой тем, кто не хотел его слушать. Но люди уходили, и группа заканчивала свои выступления в почти пустом зале.