Лобелиус утирает глаза и пьет большими глотками. Где-то в тишине бьют часы. Эва сидит на черном стуле. Ян стоит, облокотившись о прилавок.

Лобелиус. Кажется, я плачу. (Смеется.) Но мне просто страшно. Только вот почему? Я один, среди своих вещей. Раз в неделю приходит фру Принс, наводит чистоту. Покончив с уборкой, мы пьем кофе и занимаемся любовью. Вряд ли она будет сильно горевать. Но мне страшно, понимаете? Физически страшно.

Эва. Замечательное вино. Ты думаешь, вторая бутылка нам по карману?

Лобелиус. Десять крон — и она ваша. Я бы даром отдал, если б мог. Но ведь надо оставить хоть немного денег фру Принс, чтобы она приглядывала за домом.

Эва вынимает бумажник и кладет на прилавок две серебряные монеты по пять крон. Лобелиус сует нераскупоренную бутылку в пакет. Они прощаются, поспешно и чуть опасливо. Старик провожает их к двери. Он в огромных башмаках, при ходьбе приволакивает ногу.

Лобелиус. Нога у меня больная. Как по-вашему, там это учтут? Подыщут место, скажем, где-нибудь в канцелярии, верно?

Ян. Конечно, учтут, дело-то нешуточное — ноги как-никак. Я даже уверен, учтут. У нас был один коллега…

Лобелиус. Пожалуй, главное — показать себя человеком долга. В том смысле, что, мол, справок от врача не тащу, от службы не увиливаю и все такое.

Снова прощаются. Лобелиус запирает за ними дверь, но не уходит; стоя у окна, испуганно смотрит в сад.

Возле кладбища — небольшой киоск: цветы, венки. Они покупают за пять крон венок из бессмертников и идут в кладбищенский сумрак, к могиле деда. Надгробие тонет в высокой траве. Но надпись видна отчетливо.

Эва. Надо бы прибрать могилу.

Ян. А какой смысл?

Эва. Может, ты и прав. (Читает.) Давид Фредрик Эгерман. Родился двадцать пятого августа тысяча девятьсот четырнадцатого года. Скончался восемнадцатого июля тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года. Господь — моя крепость.