Берлах снял трубку и стал внимательно слушать. Через некоторое время он сказал:

– Хорошо, Фавр, пришлите мне сюда весь материал, – затем повесил трубку. – Неле мертв, – промолвил он.

– Слава богу! – воскликнул Хунгертобель. – Мы должны это отпраздновать, – и закурил другую сигару. – Будем надеяться, что медсестра меня не увидит, – добавил он.

– Уже в полдень она собиралась мне прочесть нотацию, – сказал Берлах, – однако я сослался на тебя, и она ответила, что на тебя это очень похоже.

– Когда же Неле умер? – спросил врач.

– Десятого августа сорок пятого года. Установлено, что он покончил жизнь самоубийством при помощи яда в одном из гамбургских отелей, – ответил комиссар.

– Вот видишь, – кивнул Хунгертобель, – теперь остатки твоих подозрений развеются, как дым сигары.

Берлах следил за кольцами дыма, которые со смаком пускал Хунгертобель.

– Подозрения чрезвычайно трудно развеять, потому что они чрезвычайно легко возникают вновь, – ответил он задумчиво.

– Нет, комиссар неисправим, – засмеялся Хунгертобель, он-то считал, что вся эта история не стоит выеденного яйца.

– Первая заповедь криминалиста, – ответил старик, а затем спросил: – Самуэль, ты был близко знаком с Эменбергером?

– Нет, – ответил Хунгертобель. – И, насколько мне известно, из наших студентов с ним не дружил никто. Ганс, я все время думаю об этой фотографии в «Лайфе».

И знаешь, почему я принял этого зверя врача-эсэсовца за Эменбергера? Многого на фотографии не увидишь, и сходство должно исходить из наличия каких-то других фактов. Я уже давно не вспоминал одну историю, и не потому, что она произошла много лет назад, а оттого, что она отвратительна. Ты знаешь, Ганс, я однажды присутствовал при операции, которую сделал Эменбергер без наркоза. Это была как бы сцена из жизни ада, если таковой существует.