И, как всегда в областях, подлежащих завоеванию науки, часто ученые и шарлатаны, а иногда те и другие в одном лице, бродят в потемках. Что делать, Ганс? Эменбергера любят пациенты и верят в него как в бога. А это, как мне кажется, для таких богатых пациентов самое главное, без веры во что-либо далеко не уедешь, а особенно когда вас лечат гормонами. Так он добивается успеха, его обожают, и он зарабатывает свои деньги. Мы называем его «Наследным принцем».

Хунгертобель неожиданно замолчал, как будто раскаиваясь в том, что сказал прозвище Эменбергера.

– «Наследный принц». Почему именно эта кличка? – спросил Берлах.

– Клиника унаследовала состояние многих пациентов, – отвечал Хунгертобель неохотно. – Такая уж там мода.

– Итак, вам, врачам, это показалось странным! – сказал комиссар.

Оба молчали. В тишине висело что-то невысказанное, чего Хунгертобель так боялся.

– Ты не должен думать того, что думаешь, – сказал он в ужасе.

– Я только иду за твоими мыслями, – отвечал спокойно комиссар. – Будем точны. Пусть наш образ мыслей будет преступлением, даже в этом случае мы не должны его бояться. Мы ответственны только перед своей совестью и найдем в себе силы перепроверить наши мысли и, если окажемся не правы, отказаться от них. Давай, Самуэль, думать. Мы можем предположить, что Эменбергер при помощи методов, которые изучил в концлагере, заставляет своих пациентов завещать ему состояние, а затем их убивает.

– Нет! – горячо воскликнул Хунгертобель. – Нет! – и посмотрел беспомощно на Берлаха. – Мы не должны этого думать. Мы не звери! – воскликнул он вновь и взволнованно зашагал по комнате от стены к окну, от окна к стене. – Боже, – простонал врач, – что может быть ужасней этого часа?..

– Подозрение, – сказал старик в постели и затем непреклонно повторил: – Подозрение!

Хунгертобель остановился у постели больного.

– Забудем этот разговор, Ганс, – промолвил он. – Мы распустились. Иногда даешь волю своему буйному воображению. Он был в Чили, а не в Штутхофе, таким образом, наше подозрение утрачивает смысл.