Даже свирепый каток индустриализации, выжимавший из бывших свободных крестьян и охотников нового человека, не смог раздавить эту маленькую особенность слившихся родственных линий. Даже бабкин старший брат, провоевавший всю войну снайпером, так и не пристрастился к выпивке. Что было совсем уж удивительно на фоне военных фильмов и прочитанных Мишей мемуаров, собранных дедом в приличную библиотеку. На вопрос, как он умудрялся снимать неизбежный военный стресс, дед только улыбался своим полярным прищуром и отвечал в одном и том же духе - 'Будет тебе восемнадцать, Миша, расскажу'. Не успел он дожить до восемнадцатилетия внука, выходя из бани, неловко поскользнулся, упал и крепко приложился затылком о верхний край лиственичного настила крыльца. Прибежавшие спустя час на вой собаки соседи нашли уже бездыханное тело.

   Тогда же, в две тысячи пятом году, разбирая в оставшемся от деда сундуке старые бумаги и вещи, Михаил нашёл аккуратно сложенные в картонную папку с ботиночными завязками пожелтевшие газетные вырезки. Судя по полувыцветшим буквам на грубой бумаге, это были фронтовые листки, рассказывающие о подвигах снайпера Петра Мартынова. Таких листков было ровно пять, а под ними лежало свернутое полевым треугольником письмо, из которого выпала маленькая фотокарточка. На ней был Пётр Мартынов в полном зимнем обмундировании на фоне подбитого и завалившегося боком в кювет 'Тигра'. Дед залихватски закинул СВТ с оптическим прицелом на плечо и улыбаясь, смотрел в объектив. На обороте карточки было размашисто написано 'Харьков, 1943'. Михаил пробежал глазами написанное таким же твёрдым почерком письмо и после первого абзаца смущённо положил его обратно в папку, аккуратно свернув. Не такими он представлял своих предков. Письмо было написано женщине и с первых строк дышало жаром и страстью. ' Ну, дед, давал огня' подумал Михаил, забрав себе найденные бумаги. Судя по всему, письмо так и не было никогда отправлено адресату - на военном треугольнике не было никаких чернильных штампов, как и адреса получателя.