— И вы ручаетесь, что это действительно семнадцатый век и действительно подлинник?

— Ручаться не ручаюсь, инспектор, потому что картина записана. Чтобы убедиться окончательно, надо «Инфанту» раскрыть, то есть удалить отсюда этого чумазого отрока.

— И уничтожить следы преступления? Если налицо преступление.

— Понимаю-понимаю. Я произвел лишь маленькую расчистку — вот, на месте подписи. Подпись сомнений не вызывает. Перед нами Веласкес!

Обнорскому очень хочется, чтобы Томин полюбовался подписью великого художника. Томин наклонился, посмотрел… Но что может сказать ему эта вязь латинских букв?

— Разве подпись нельзя подделать? — скептически спрашивает он.

— Сколько угодно! Но бессмысленно, если картина не отвечает имени. Есть множество холстов без подписи, однако мы с уверенностью определяем художника. Не подпись создает шедевр!

— Иностранцу могли всучить фальшивку.

— Я не убежден, что иностранцы сплошь умны и эрудированы. Но надо иметь необъятный карман и вот столечко рассудка, чтобы покупать Веласкеса, в котором ничего не смыслишь!

— Сочетание тугого кармана и тощего интеллекта в природе известно, — усмехается Томин. — Обозначается научным термином «богатый дурак»… Кстати, что толкнуло таможенника проверить картину?

Обнорский смеется:

— Полагаете, его поразил глупый вид иностранца?

— А почему нет? Ладно, вернемся к нашим коровам, — он оборачивается к «Подпаску». — И все же допустим, что под ним не оригинал.

— Давайте допустим.

— По части надуть интуриста есть гениальные умельцы! А может, он сознательно приобрел копию? Добротную копию, с которой сам собирался кого-то надуть. А?

— Копию легче вывезти откровенно, — терпеливо объясняет Обнорский. — Конечно, авторская копия или вариант картины имеют огромную ценность и вывозу не подлежат. Но здесь ни то, ни другое.