— Во-первых, фигура мальчика смещена влево. Там она центрировала всю композицию, а тут выпирает куда-то вбок. Поза тоже иная — он сидел посвободнее. Пенек был пониже, что ли… Коров я не считала, да дело и не в поголовье скота, главное — настроение. Там художник что видел, то и писал в простоте душевной. Пусть ремесленно писал, сентиментально, но честно. И мальчика он любил, понимаете? И над березками умилялся. А посмотрите сюда — вам этот парень симпатичен?

— Не шибко.

— И мне нет. Нагловатый паренек. И что автор хотел?..

Она вдруг подходит к картине и, не дотрагиваясь до полотна, заслоняет фигуру подпаска ладонью. Смотрит, что получилось, убирает ладонь, снова закрывает фигуру, оставляя один пейзаж.

— Чудеса, да и только! Разваливается на части… Краски по-разному сбалансированы. И переходы в цвете… — Муза обращается к Знаменскому. — Знаете, а ведь это сделано в две руки!

— То есть двумя художниками?

— Ну да! Один сработал фигуру, второй — все прочее. Нет даже одного светового решения. Глядите: на пастуха свет падает из правого верхнего угла. А весь фон сзади освещен равномерно, будто на витрине. Увидели?

— Пожалуй, увидел…

— А еще в хорошую раму оправили! Чудаки. Так и не скажете, откуда у вас это диво?

— Скажу, потому что рассчитываю на вас и дальше… И потому что вы внушаете доверие… Картина поступила к нам из таможни.

— А-а!.. Тогда фокус ясен! И кто записан?

Знаменский отгибает листок, имитировавший ведомственный «инвентарный номер». У Музы захватывает дыхание.

— Веласкес?! Неужели настоящий Веласкес?!

— Говорят, настоящий. — Он вынимает из черного пакета рентгеновские снимки. — Вот: «Инфанта с яблоком».

Муза в возбуждении разглядывает снимок. Ей даже на месте не стоится.

— Если настоящая, ей цены нет! Просто цены нет!.. Вот саранча зарубежная, а? Их только допусти, все растащут! Счастье, что картину задержали, я бы орден дала. Полотна Веласкеса у нас наперечет, а его, извольте радоваться, продают на вывоз! Позор тому коллекционеру, кто бы он ни был!