Тишина в тюремной камере воцарилась настолько глубокая, что на мгновение Сарьону показалось — он понадеялся, — что епископ прервал мысленную связь.

Но потом у него в голове снова зазвучали слова.

— И откуда же к тебе пришло это предполагаемое знание, отец Сарьон? — Каталист чувствовал, как осторожно, мягко епископ прощупывает неведомую почву. — Может быть, это Блалох...

— Ради Олмина, и он тоже знает? — От удивления Сарьон снова заговорил вслух. Потом, несколько растерянный, каталист продолжил: — Нет... Мне никто об этом не говорил. Да и не нужно было говорить. Я просто... понял. Как? — Он беспомощно пожал плечами. — Как я могу определить, сколько магии следует взять из мира и передать мастеру-столяру, чтобы он выплавил из этой магии кресло? Конечно, здесь нужны расчеты, нужно учитывать все факторы в совокупности... и рост человека, и вес, его возраст, степень сложности модели... Но разве я думаю обо всем этом сознательно? Нет! Я так часто это делал, что ответ приходит как будто сам собой. Мне не приходится задумываться, как я его получил... Точно так же получилось, ваше святейшество, и с тем, как я узнал истинное происхождение Джорама. — Сарьон покачал головой и закрыл глаза. — Боже мой, я ведь держал его на руках! Это дитя, рожденное Мертвым, обреченное умереть! Я был последним, кто держал его на руках! — На ресницах каталиста заблестели слезы. — В тот ужасный день я отнес ребенка в детскую, присел возле колыбели и много часов укачивал его на руках. Я знал, что стоит мне выпустить младенца из рук, и больше никому не позволят к нему прикоснуться, до тех пор, пока вы не заберете малютку, чтобы отнести к Источнику.

Взволнованный каталист встал с койки и начал расхаживать по тесной, маленькой комнатке.