«Прекрасно! — возразила циничная частичка в душе Сарьона. — Но что такое эта правда? В чем она состоит? Разве Ванье ответил на твои вопросы? Что на самом деле произошло семнадцать лет назад? Если Джорам — принц, то как и почему он остался среди живых?»

Каталист закрыл глаза, чтобы не видеть ни света, ни теней. Он снова держал на руках новорожденного младенца, нежно укачивал его и орошал слезами невинную головку. Он снова почувствовал прикосновение Джорама — рука юноши лежала у него на плече, как в те ужасные минуты прошлой ночью, в кузнице. Он видел взгляд холодных черных глаз, в котором крылось страдание, и чувствовал, как душа Джорама нуждается в любви — любви, которой юноша был лишен столь долго. Джорам нашел эту любовь в Сарьоне. Да, именно это их связало! Если бы Сарьон все еще верил в Олмина, он бы, наверное, сказал, что это — проявление божественной воли. Разве он может разрушить эту связь, разве он может предать Джорама?

Что тогда станет с юношей? Вопрос, который он задал епископу, эхом отозвался в его мозгу. И Сарьон знал ответ. Епископ Ванье обрек младенца на смерть. То же самое он сделает и с юношей.

Сарьон открыл глаза и посмотрел на холодный утренний свет, в котором не было тепла, но была истина — какой бы ужасной она ни казалась.

«Если я приведу Джорама обратно, его ждет смерть».

Кажущееся умиротворение растаяло, оставив по себе все ту же черную, мрачную, холодную пустоту. Слишком много вопросов без ответов, слишком много лжи. Епископ Ванье солгал императору и императрице — они думают, что их ребенок умер. Он солгал и Сарьону — когда отправлял его к Джораму. И он продолжал бы лгать, если бы Сарьон не поймал его на слове. В этом каталист был совершенно уверен. Доверять Ванье нельзя. Никому нельзя доверять. Единственная правда, которая осталась у Сарьона, — та правда, которая внутри него. Каталист тяжело вздохнул. Что ж, значит, он будет до последнего цепляться за эту правду и надеяться, что она проведет его через трясину, которая его окружает.