«Так, верно, те, которых ведут на казнь, прилепливаются мыслями ко всем предметам, которые им встречаются на дороге», — мелькнуло у меня в голове, но только мелькнуло, как молния; я сам поскорее погасил эту мысль…

…Переведя дух и прижав рукой стукавшее сердце, тут же нащупав и оправив еще раз топор, я стал осторожно и тихо подниматься на лестницу, поминутно прислушиваясь. Но и лестница на ту пору стояла совсем пустая; все двери были заперты, никого-то не встретилось. Во втором этаже одна пустая квартира была, правда, растворена настежь, и в ней работали маляры, но те и не поглядели. Я постоял, подумал и пошел дальше. «Конечно, было бы лучше, если б их здесь совсем не было, но… над ними еще два этажа».

Но вот и четвертый этаж, вот и дверь…

…Я задыхался. На одно мгновение пронеслась в уме моем мысль: «Не уйти ли?» Но я не дал себе ответа и стал прислушиваться… Мертвая тишина… Затем огляделся в последний раз, подобрался, оправился и еще раз попробовал в петле топор. «Не бледен ли я… очень? — думалось мне, — не в особенном ли я волнении? Она недоверчива… Не подождать ли еще… пока сердце перестанет?..»

И тут меня ударило, будто обухом по голове. Это следователь выдернул вилку из розетки. Так делать нельзя, нужно выводить регулировку плавно.

Он расстегнул воротничок и вытер ладонью потный лоб. Вид у него был совсем скверный. Я подал ему коньяк, на этот раз он не возражал.

Впрочем, он оправился быстрее, чем можно было предполагать.

— Ясно, Юровский, — сказал он, пересаживаясь за стол. — Вы вообразили себя Родионом Раскольниковым и убили топором свою домработницу, так?

— Нет, — ответил я, — это она вообразила себя старухой.

Он невесело усмехнулся.

— Опять сказка про белого бычка? До каких же пор это будет продолжаться?