— Куда везти? — спросил он наконец, выполнив свою спасательную программу.

— В город, пожалуйста.

И как я это из себя выдавила? Мне ведь нужно было сахарку повыспрашивать. Сколько ложек кофе он кладет в чашку кипятка? Двадцать?

— Поехали, девушка, а то вы меня сильно задержали.

— Простите, — всхлипнула я, сообразив, что сладкого не будет.

— Как не простить в наше время, когда выходишь из дома и не предполагаешь, что за этим последует.

Накатаюсь я сегодня в легковушках и никогда больше к ним не приближусь. Троллейбусом, автобусом, трамваем всегда и всюду.

Я продрала глаза и употребила про себя нецензурное выражение. Это означало крайнюю степень растерянности и удрученности. «Из огня да в полымя, из огня да в полымя», — зажарило остывший было до способности к выполнению координирующих функций мозг. Начисто отмытая, облаченная в мужские джинсы и футболку, я мяла дорогое покрывало в зашторенной гостевой комнате чьего-то коттеджа. Справа донесся шорох. Я покосилась туда и увидела женщину лет пятидесяти, выполнившую себя в стиле всеобщих представлений о добрейшей нянюшке. Она держала в пухлых руках мой отстиранный до потери первоначального цвета джемпер и сокрушенно шептала: «Полинял, полинял». «Выбросьте вы его, не переживайте», — захотелось посоветовать мне, но я сдержалась. Или не смогла. Женщина походила на злодейку не больше, чем я на звезду балета времен Петипа. Однако теперь меня даже это настораживало. Не в смысле звезды, конечно, а в смысле злодейки.

— Вера Павловна, — тихонько окликнул ее из-за двери бестолково использованный природой баритон.

Я смежила веки и протестировала себя доступным образом: «Ответь, Полина, кто из писателей пронумеровал сны Веры Павловны?» Бесполезно. Моя память, будто зыбучие пески, затягивала меня в себя, а не вздымала над поверхностью сомнений.

Женщина вышла на зов. «Вспоминай, вспоминай хоть что-нибудь», — упрашивала я какую-то другую Полину.