— Ну, полетели, — сказал Карл, подсадил Зильке и сам забрался в машину. — Я мало умею?! В мяч играю получше многих, танцевать могу. А? — повернулся он к Зильке. — Скажи — могу?..

— Она сама ничего не умеет, — сказал робот.

Экранолет оторвался от земли, повисел, разворачиваясь, на месте, словно примеряясь, в какую сторону лететь, и, набирая скорость, пошел над берегом, над рекой, матово поблескивавшей внизу. Быстро затерялись в темноте огни Дома радости, и только последние блики умирающей зари все еще цеплялись за редкие облака над горизонтом.

Ночь все плотнее сжимала экранолет, мчавшийся над лесом. Но казалось, что машина висит неподвижно. Карл понимал, что эта неподвижность только кажется: нет ориентиров, по которым можно было бы видеть движение, но все равно в нем росло раздражение на чересчур педантичного робота, не желавшего лететь быстрее, на непонятно почему вдруг замкнувшуюся Зильке, на себя, не находящего слов для того, чтобы ее расшевелить. Он думал о том, что отец в эту минуту наверняка ходит из угла в угол по пустому гаражу, ждет его. Надо было придумать в свое оправдание что-то убедительное, но ничего не придумывалось, и от этого радостный настрой, охвативший Карла там, в Доме радости, выветривался с каждой минутой.

— Ой, что это?! — воскликнула Зильке.

Карл наклонился к прозрачной сфере, увидел внизу, в непроглядной черноте, одиноко порхающий желтый огонек.

— Это костер, — сказал робот.

— Что такое костер?

— Открытый огонь.

— Кто его зажег?

— Может, суперробот или кто-то еще.

— Зачем им открытый огонь?

— Этого я не знаю.

— Как бы я хотела посмотреть на открытый огонь.