– Мне нравится сад, – сказал я. – Очень... живой.

– Мы стараемся, сэр. Сюда, сэр.

Было ясно, что он не собирался ни черта мне рассказывать, поэтому я направился в быстром темпе по длинному коридору, и ему пришлось поторопиться, чтобы догнать меня. Впрочем, он быстро обогнал меня, скользя тихо вперед четко в двух шагах впереди. Он был очень тихим для такого большого человека. Я испытывал желание показать язык его спине, но почему-то знал, что он узнает об этом, и ему глубоко наплевать. Поэтому я просто следовал за ним, издавая так много шума, как только мог, и, прилагая все усилия, чтобы оставить потертости на полированном полу. Время от времени, другие слуги появлялись из боковых коридоров, все одетые в старомодную викторианскую униформу, и каждый раз резко останавливались и почтительно ждали пока Гоббс пройдет, прежде чем продолжить свой путь. Только вот... почтительно не совсем подходящее слово. Нет, все они выглядели испуганными. Все.

Иеремия и Мэрайя Гриффин продолжали торжественно смотреть на меня со стен, когда я проходил мимо. Одежда, прически и фоны менялись, но они оставались неизменны. Два жестких, непреклонных лица, с непоколебимым взглядом. Я видел портреты королей и королев во всех их пышных нарядах, которые выглядели менее величественно, менее уверенно в себе. Когда мы с Гоббсом наконец-то подошли к концу коридора, картины уступили место фотографиям, от увядших снимков сепии до современных с цифровой четкостью. И впервые появились дети Гриффина, Уильям и Элеонора. Вначале как дети, затем как взрослые, опять же абсолютно неизменные, в то время как мода и мир менялись вокруг них. Оба ребенка отличались крепким костяком, как и их родители, но ни один из их не имел их характера. Дети выглядели… мягкими, избалованными. Слабыми. Несчастными.