- Подожди, я добегу до следующей полосы.

Но по высохшему озеру нельзя было бегать. Разогнавшись, Роберт увяз едва ли не по колено, и Ольга смеялась и кричала ему: "Вернись, Роби!", и, когда они шли назад, на Ольге были изящные зеленовато-черные подследники, а на Роберте - зловещего вида грязно-зеленые сапожки.

А потом была ночь, пахнущая морем и туей. И луна была почти полной, и пляж был почти пустым, и маслянистые волны серебрились, и тихо шумели, и мягкими, теплыми прикосновениями ласкали кожу. А занавеска на окне легонько колыхалась и струилась молочным светом в полумраке. И было жарко. А в аллеях звенели цикады. И в их чарующем звоне слышалось что-то романтическое и нереальное, настолько нереальное, что Ольге все время казалось, будто все это происходит не с нею...

Роберт любил её, но в Москве все стало по-другому. Встречаться им было негде: у Роберта была мама и сестра, у Ольги - родители и бабушка. Они бывали в гостях друг у друга. И ещё в кино, и в барах, и на выставках, ходили по улицам - но лишь иногда урывали часы счастья в квартирах его друзей или её подружек. Жениться они не собирались. Роберт не хотел, и Ольга боялась заговаривать с ним об этом. Игра в прятки от родных начинала раздражать. Они общались все реже. А однажды весной он позвонил неожиданно, и они встретились на бульваре.

- Привет, Роби, - сказала она. - Ну что, идем к тебе?

- Знаешь, Ольга, - сказал Роберт (и она испугалась, потому что он никогда не называл её Ольгой), - знаешь, я больше не люблю тебя.

Она постояла молча. Потом спросила:

- У тебя кто-то есть?

- Как тебе сказать... Ну, в общем, дело не в этом.

- Врешь.

- Да нет, не вру. Правда, дело не в этом.

- А разве так бывает?

- Бывает, - сказал он.

- Ладно, Роби, - сказала она, - пошли.

- Куда? - спросил он. - Разве тебе хочется, чтобы я был с тобой только из жалости?

- Не знаю, - сказала Ольга.