— Что ты, конечно, она не проститутка. Посмотри на руки. — Две теплые шершавые ладони погладили мои пальцы. Как я замерзла! — Это руки знатной дамы. Что же нам с ней делать, Иона?

— Мы же не можем ее бросить, правда? Она же… — Голос старика сорвался.

— Того же возраста, что была бы наша Дженни. — Значит, голос принадлежит пожилой женщине. — Оставим ее на ночь. Кажется, ей сейчас все равно, какой у нас дом и проснется ли она завтра там же, где заснула.

— Что ж, тогда в путь.

Пока я металась между сном и явью, постель, на которой я лежала, пришла в движение, закачалась и загрохотала по булыжной мостовой. Старушка нежно гладила меня по волосам и рукам, а дождь мягко барабанил в холщовую крышу.

— Как ты узнала, дорогая?

— Она сильно дрожала и совсем побелела. Я думала, это просто лихорадка. Но потом она стала во сне хвататься за грудь и плакать от боли, тогда я все поняла. Прошло меньше суток, она потеряла море крови, не знаю, поправится ли. Если бы мы оставили ее на рынке, она бы наверняка погибла. Ты сделал доброе дело, дед.

— Это верно, хотя хлопот нам прибавится. Знатные дамы не ходят в таких платьях по базару, только что родив ребенка, живого или мертвого. Что-то здесь неладно. Лучше бы нам расстаться с ней как можно скорее.

Рука сжала мой ноющий живот, я вскрикнула, выпадая из полусна.

— Тише, тише, детка. Нужно помассировать тебе живот, чтобы остановить кровь. Тебе полегчает через денек-другой. — Рука снова надавила, потом взяла мои пальцы, принуждая делать то же самое. — Чувствуешь, как твердеет? Вот так должно быть.

В сером свете надо мной нависало обеспокоенное лицо. В отличие от того доктора в тюрбане оно было наделено телом: маленькая сухая старушка с плохими зубами.

— А вот мой Иона принес тебе кое-что подкрепиться. Полог повозки приоткрылся, впустив скупой солнечный свет и горбатого продавца супа с базара. У старика были тонкие белые волосы и теплые карие глаза; каждый раз, когда он смотрел на жену, казалось, будто он обнимает старушку взглядом.