Голова его упала на грудь, изо рта тянулась тонкая ниточка кровавой слюны. Ждан, понимая, что он ничего не может сделать для Игната, кроме как дать ему быструю смерть, мягким, уверенным движение выдернул копье, и тело старосты осело на истоптанную, забрызганную кровью землю.
Ждан вытер жало копья скомканной тряпицей, потом легко поднял тело старика, и зашагал к окраине поселка.
Пламя погребального костра уже прогорело, а Ждан все еще сидел на утоптанной земле, глядя на рдеющие уголья. Перед его взором проплывали картины его жизни в поселке…
…Поселок не был ему родным. Он пришел сюда восемь лет назад – совсем еще юнцом, встретившим только одиннадцатую весну. Все его родные были мертвы: семью вырезали жители другой деревушки, находившейся за много верст в сторону солнечного заката. Да и сам Ждан был чуть жив – в боку, между ребер, застрял наконечник стрелы.
Он помнил, как его отец, вставший на пороге дома с топором, чтобы защитить семью от словно бы обезумевших деревенских, толкнул Ждана в спину, сказав всего лишь одно короткое слово: «Беги!».
И он побежал, слыша за спиной звуки боя. А потом, когда спасительная темнота почти распахнула над ним свой полог, Ждана нагнала стрела…
…Он шел много дней, почти не сознавая, куда он идет. Шел до тех пор, пока не добрался до этого поселка. Он упал возле городьбы, и очнулся только через трое суток. Первым, кого он увидел, была синеглазая девочка, обтиравшая с его лба горячечный пот. Милана…
Ждан понимал, за что люди вырезали его родных. Люди не любят тех, кто отличается от них – а тех, кто обладал Даром, они просто боялись. Боялись настолько, что начинали ненавидеть. Поэтому-то отец и запрещал родным использовать Дар. «Люди не должны знать о том, что мы умеем», говорил он. Но, видно, кто-то из младших однажды перекинулся… И с этого момента семья была обречена.