Когда на следующее утро Падильо подошел к стойке бара, посвежевший и отдохнувший, я сразу понял, что в Чикаго и так достаточно салунов. А после того, как мы пожали друг другу руки, он налил себе чашку кофе, и мы устроились за одним из столиков.

— Как съездил? — поинтересовался я.

— Нам это не подойдет, — последовал короткий ответ.

— Когда ты заглянешь в Лос-Анджелес?

— Думаю, через месяц. А в Сан-Франциско ты летишь на следующей неделе?

Я кивнул.

— Или неделей позже.

— Есть новости от Фредль?

— Как обычно, ей хотелось бы, чтобы ты похозяйничал здесь один.

— Может, тебе стоило поехать.

— Мне никогда не нравился Франкфурт.

Моя жена была вашингтонским корреспондентом одной из франкфуртских газет, относящейся к той категории, что до сих пор может напечатать пространную статью о плюсах и минусах, связанных с вступлением Британии в Общий рынок. Она улетела во Франкфурт на ежегодный издательский совет. В Вашингтоне большинство иностранных корреспондентов называли ее Фредль или Фредди, но во Франкфурте к ней обращались не иначе как фрау доктор Маккоркл. Помимо привлекательной внешности, моя жена обладала острым умом, не лезла за словом в карман, а потому мы не ссорились чаще двух-трех раз в год, и при разлуке мне ее очень недоставало.

— Кто-нибудь звонил? — спросил Падильо.

Я протянул ему несколько листков бумаги. Телефонную трубку у нас брали я или герр Хорст, наш метрдотель, получавший два процента прибыли и твердо убежденный, что Падильо давно следовало жениться. Звонили волнительные юные особы, желающие знать, когда вернется мистер Падильо и не затруднит ли меня попросить его по возвращении первым делом перезвонить Маргарет, или Рут, или Элен.