— Коп… — проговорил он.

Я отрицательно покачал головой и тут только отдал себе отчет в том, что из-за направленного в лицо фонаря он не может меня видеть.

— Не совсем, — сообщил я.

— Ага… Тут уже несколько таких за мной гонялись… Двое уже покойники.

— Я догадывался. Одиннадцать детей, четверо взрослых плюс двое полицейских и двое детективов. Всего девятнадцать человек.

Некоторое время было тихо. Киналья, словно проверяя мои подсчеты, поднял взгляд к потолку. Невольно мой указательный палец чуть сильнее нажал на спуск «элефанта».

— Я умею считать, — сказал он и закусил губу. Кожа на лице натянулась, и теперь казалось, будто на слишком большом лице кто-то — кто, во имя всего святого? — чересчур близко друг к другу разместил нос и глаза.

— Нужно было учить в школе арифметику, тогда, может быть, ты не сидел бы сейчас здесь, и…

Его рука удивительно плавно скользнула в карман. Я не заметил, когда он снова вынул руку, но щелчок пружины в ноже дал мне понять, что он это уже сделал. Ствол «элефанта» прыгнул вверх, пуля выбила кусок бетона над головой Кинальи, и, если бы не предшествовавший обыск, это был бы мой последний выстрел. Какое-то время мы сидели неподвижно; наконец, уверившись, что коса костлявой лишь слегка меня зацепила, я сказал:

— Вот думаю сейчас, не привести ли хоть раз в жизни приговор в исполнение собственными руками. И случай как раз идеальный — ты ведь не сомневаешься в справедливости приговора? А? — Он молчал. — Вот именно. Газовая камера. Кроме того, исполняя приговор, я лишаю тебя шансов сбежать.

Я еще раз обвел помещение лучом фонаря, подошел к скамейке, на которой лежала небольшая кучка консервных банок, и начал выбрасывать их через люк в потолке. Киналья продолжал смотреть в ту точку, где я только что находился. Казалось, он не слышал стука жестянок над головой и не понимал значения этого звука. Покончив с ликвидацией съестных припасов, я сел на койку прямо напротив него: