— Да я… — начал Кошкин.

— Ладно, — сказал Анкудинов, поднимаясь со скамьи. — Это так, к слову… Нашему академику можешь не докладывать. Он это от меня не раз слышал и с глазу на глаз, и на ученом совете…

— Да я…

— Знаю, знаю… Брюзжу от возраста… Как-никак восемьдесят три года, Кошкин. Ну, свежим воздухом подышали? Пошли теперь опять вниз, в шахту. Поговорили — и время прошло, а то ждать просто невмоготу было. Терпеть не могу слушать эти переговоры по радио. Все равно не поможешь, если там с ними что приключится…

— Что может приключиться, — возразил Кошкин. — Роберт Юрьевич разрешил спуск по шахте только до ста пятидесяти метров. Так, небольшая рекогносцировка… Вот к вечеру подготовят батискаф. Роберт Юрьевич хочет сам погрузиться, чтобы осмотреть станцию снаружи. И меня взять обещал.

— Только тебя там и не хватало.

— А я не просто так, а как оператор. Я, Иван Иванович, эту систему батискафа как свои пять пальцев знаю.

— Ну, ежели как свои пять пальцев, значит, не годишься, — сказал Анкудинов, медленно спускаясь по ступенчатой бетонной дорожке ярко освещенного тоннеля. — Что ты знаешь о своих пальцах кроме того, что их пять, что они короткие, волосатые, а на мизинце ноготь сломан? Чтобы управлять батискафом, надо знать анатомию и физиологию каждого нервного узла в его механизмах. А ты, наверно, даже не знаешь, сколько фаланг в твоих пяти пальцах.

— Сейчас сосчитаю… Тринадцать.

— Ну вот и неверно.

— А у меня, Иван Иванович, на указательном пальце левой руки одной фаланги не хватает. Краб клешней отстриг.

— Это как же тебя угораздило?

— Я еще мальчишкой был. Во Владивостоке. Ребята поймали здоровенного краба. Я хотел посмотреть поближе. А он хвать за палец… Сразу укоротил.