Алексей Витальевич с силой потёр ладонями лицо, стараясь не только прогнать усталость, вызванную пятимесячным недосыпанием, но и пытаясь придать себе по возможности бодрый вид. Помедлив ещё секунду, он вошёл к матери.
- Ну, что же так долго?! – слабым голосом упрекнула она и почти сразу же горько заплакала: – Зову, зову – и никого нет, целыми днями лежу тут совсем одна, никому не нужная…
- Ну, что ты, мама! Я же здесь, с тобой. Но поспать-то ночью всё же надо. Ты же знаешь, что я и сам нездоров.
- А разве сейчас ночь? А где Вика, а бабусенька где? Почему она ко мне никогда не заходит? – вновь начиная плакать, спросила мама.
Щемящая сердце жалость резанула Алексея. Собственные недуги и переутомление отступили назад. Как объяснить маме, что её родителей, в том числе его бабушки, которую она хотела видеть, уже без малого сорок лет нет на свете. Как объяснить и при этом не обидеть?! А ведь совсем недавно – два – три месяца назад – мама обладала светлейшим умом. А семь месяцев назад, до травмы, её работоспособности и активности завидовали сорокалетние. Алексею несказанно больно было видеть не только страдания матери, но и то, как необратимо быстро угасал её ум. Конечно, любому морально здоровому человеку тяжело присутствовать при угасании родителей. Но здесь– то случай безусловно особый.
Ольга Алексеевна, как и все пенсионеры страны, в результате "реформ" осталась без достаточных средств к существованию. Но она не растерялась и не впала ни в уныние, ни в усталое безразличие. Уже в начале катастрофы девяносто второго года, давно спланированной американцами и тщательно подготовленной всеми этими гайдарами – чубайсами и прочими "младореформаторами", она занялась репетиторством.