Евгений двинул бровями, видимо, хотел отшутиться, и вдруг насупился:

- У соседки девчонка. Восемь лет, не говорит ни слова. А в глазах смышлинки играют и часто - боль... - Без всякого перехода он добавил: - Мы могли бы оставаться на два часа после работы... А что, думаешь, видишь ли...

Теперь невольно улыбнулся Борис: против характера Евгения годы бессильны. Другие стареют, меняются, становятся цельнее или хотя бы скрытнее, а этот такой же, каким был в институте. Мечется во власти настроений, берется то за одно, то за другое.

Он ушел в лабораторию и углубился в работу. Через несколько минут над самым ухом раздался заговорщицкий шепот:

- Ну, старик, так смоемся в кино?

4

- Хэлло, Хью!

Хьюлетт не обернулся. Он и так знал: там, позади, в полуоткрытую дверь протиснулся сухой, как вобла, в потертом пиджачке сэр Рональд Тайн - один из самых влиятельных ученых, в котором отлично уживались хитрость маклера, точный расчет математика и фантазия поэта.

Тайн обошел вокруг анализатора и заглянул в лицо Хьюлетту.

- Мы с вами давно знаем друг друга, Хью, и можем говорить начистоту, сказал он.

Кондайг понимал, зачем пришел Рональд. Он мог бы пересказать все, что собирался говорить профессор, со всеми "мгм", "так сказать", "ничего не поделаешь" и "выше нос, старина!". Он чувствовал, как трудно говорить это Тайну, и помог ему:

- В мое отсутствие работу можно передать Хаксли. Он дельный парень, справится.

- Справится. А вы подлечитесь и отдохнете...

Последние слова Тайна Хьюлетт пропустил мимо ушей. На его месте он говорил бы то же самое. Вместо возражения деловито перечислил:

- Записи и схемы для Хаксли в ящиках номер один и номер два. В ящике номер три - материалы для вас.

Он тяжело поднялся из кресла, протянул руку. Его тень с втянутой в плечи головой казалась горбатой.

- Вот и все. Прощайте, Рон.