– Или погуляй, мальчик! Из чьего бы ребра я ни была сделана, это не твое ребро! Ты понял? – устало сказала Улита.
– Понял? А я мог не понять, да?
– Ты мог бы не отвечать вопросом на вопрос?
– Я отвечаю вопросом на вопрос, правда? – удивился Евгеша.
– Мошкин, ты издеваешься?
– Кто, я?
– Да, ты!!!
– А, кажется, будто я издеваюсь? А… мама!
Мошкин правильно оценил запасы терпения ведьмы и отодвинулся ровно настолько, чтобы со стула его нельзя было достать шпагой. Метательных же ножей поблизости от ведьмы не оказалась. Она еще с утра растратила их на комиссионеров.
Даф и Ната переглянулись.
– Опять начитался! – сказала Ната, пожимая плечами.
Улита поморщилась. У окна, прячась друг за друга и потея последней коллекцией французских духов, возникли суккубы, подозреваемые в утайке эйдосов. Безошибочно пронюхав, что недавно речь шла о любви, провинившиеся суккубы в углу зашевелились. Они чуяли любовь безошибочно, как кошка валерьянку, и мгновенно пьянели от нее. Один из них был тот самый состроченный из двух половинок Хнык, недавно переведенный в русский отдел.
Хнык торопливо превратился в усатого мужчину галантерейной наружности, с мускулистыми ляжками и неназойливо мелкой головой, со взглядом томным, как у барана. Целуя Улите ручки – каждый пальчик в отдельности, – он сладко забубнил:
– По-русски это звучит не так пафосно. Вот когда я служил по французском отделе…
– Ближе к телу, юноша! Ближе к телу! – настаивала Улита. Была у нее такая хорошая манера говорить «ближе к делу».
Хнык облизал губы, задумался:
– Ну примерно так: «Существует мнение, что о том, кого любят, говорят всегда красноречиво. Я считаю это неверным, потому что хотел бы сегодня выразить вам свою благодарность, но сердце мое пылает любовью, а уста мои лишены красноречия».