Так у своих и бриллиантов сроду не бывало…
Больше иностранных послов на приеме не оказалось. Зима еще не кончилась, и им, привыкшим к хорошим дорогам и теплому климату, добираться до дворца было несколько затруднительно.
Зато свое, досадное недоразумение, обивало порог апартаментов для приема, то и дело заглядывая в шелку парадной двери. Отучить народ от сей его привычки никак не удавалось — уж и носы дверями прищемляли, и стражу ставили при входе с той и с другой стороны, и стыдили, и вешали доску с красненькими и зелененькими сигнальными огнями, чтобы знал, что время его еще не пришло…
Не народ, а стыдоба! Неужто три-пять часов в приемной подождать тяжело?! А как быстрее-то? Пока поешь, пока переоденешься, пока разберешь кто и зачем и почему не у инспектора или министра…
Обычно, когда дело доходило до своих, Ее Величество отправлялась по своим делам, но нынче, после того, как чудовище успело просочиться в умишко Его Величества своей праведностью или неправдою, пустить дела государства на самотек она уже не имела права. В таком праведном порыве он мог сотворить такое, что потом расхлебывать пришлось бы и ему, и ей, и, любя Смородину-матушку, тянуть лямку бурлака всем миром, усыпая берега ее костями. Палачам тоже отдых был нужен, отпуск у них только начинался. Криво его прикрученная головушка и так натворила бед немало. Например, заказав у своих пару самолетов. Зачем, если в другом государстве еще приплатили бы? У тамошних государств как-то получалось и зарплату выдать, и самолет построить и продать из стали Манилкиных Земель, и в обиде не остаться. А как тяжело оказалось слово-то у своих назад забрать! Вот он, недогляд!