— Да ничего страшного. — Покровский свернул листок в трубочку и сунул перо за ухо. — В каком смысле не я?

— Не вы лежите с пулей в голове на краю кладбища, — пояснила Хелен фон Ачкасофф.

— A, так это, наверное, призрак бедной Аннушки, — сообразил помещик.

— Нет-нет, — учтиво возразила баронесса, — если бы явился Аннушкин призрак, то мы не стали бы отрывать вас от творчества. Там настоящий покойник, и по фраку мы определили в нем Ваше Сиятельство…

— Вы уверены? — Поэтическая отрешенность нехотя сползла с лица Ивана Покровского. — Что ж, будем действовать. Семен Борисович, если вас не затруднит, садитесь на «Мерседес» господина Мешковского и привезите сюда доктора Владлена Серапионыча, а вы, Татьяна Петровна, звоните в угрозыск может быть, к утру приедут. — C этими словами новохозяин Покровских Ворот быстро двинулся на кладбище, так что дамы едва за ним поспевали.

Стараясь не наступить на госпожу Кассирову и ее поминальщиков, в живописном беспорядке мертвецки валявшихся среди могил, они добрались до того края кладбища, где лежал убитый.

— Очень странно — фрак мой, а во фраке как будто не я, — глубокомысленно изрек поэт.

— Если бы Ваше Сиятельство не бросали его где попало, то фрак был бы на вас, — с некоторым раздражением заметила баронесса.

— Ага, — хмыкнул Покровский. — A я — на его месте. — Тут на челе поэта вновь явилось клеймо вдохновения, и он принялся экспромтом слагать вирши:

— Лежащий предо мною прах печальный Кто б ни был ты, несчастный мой двойник, Тебя оплачу песнью поминальной…

— Госпожа Чаликова, у вас не найдется подходящей рифмы к слову «двойник»? — запнувшись на последней строчке, спросил поэт. Надя чуть подумала и на одном дыхании выпалила:

— Тебя оплачу песнью поминальной, Хоть был при жизни Свинтусов ты Ник!