На таком расстоянии он был кисловатым и холодным, как кофе, если продержать его под языком целую минуту. В нем можно было разобрать волнение и неизбежную скуку первой школьной недели, смешавшиеся в тусклую кашу. К этому привкусу примешивалась едкая желчь напрасно убитого времени. Желчь так и сочилась из стен школы. Но Мелисса знала, что по мере приближения к школе вкус будет меняться. На протяжении следующей мили она уже сможет различать отдельные оттенки вкуса обид, жалких побед, изгойства, мелких злобных сражений за превосходство. А потом потянется пара миль, когда вкус средней школы города Биксби станет совсем невыносимым, и ей будет казаться, будто кто-то пилит ей мозги циркулярной пилой.

Пока же Мелисса только скривилась и включила музыку.

Рекс стоял на пожухлой лужайке перед отцовским домом — высокий и худой, запахнувшийся в извечный длиннополый черный пиджак. Лужайка у него под ногами умирала. Казалось, даже метелки травы подхватили какую-то хворь. С каждым годом после того случая со стариком дом все глубже погружался в пучину неухоженности.

Старик получил по заслугам.

Мелисса притормозила у края тротуара. Она глядела на жухлую коричневую траву и длиннополый пиджак Рекса, и ей вдруг подумалось, что, как только она откроет дверцу, в салон машины хлынет морозный зимний воздух. Но зловредное солнце уже успело выжечь прохладу, дарованную вчерашней ночной грозой.

Стояла ранняя осень, учебный год только-только начался. До зимы еще целых три месяца, и еще девять месяцев учебы в одиннадцатом классе.

Рекс забрался в машину, закрыл дверь и старательно сел так, чтобы не оказаться слишком близко к Мелиссе. Когда он поморщился, взглянув на уровень громкости звука, Мелисса вздохнула и убавила громкость на одно деление. Люди не имеют права жаловаться на музыку, какой бы она ни была. Та трескотня, которая раздается у них в головах, пока они не заснут, в сто раз оглушительнее, чем любая трэш-металлическая