Сил не было даже на то, что бы пошевелиться. Зато стало понятно главное. Он был жив.

Он понял это и заплакал. Он был готов закричать как новорожденный, но язык не повиновался ему. Слезы прочертили дорожки с уголков глаз к скулам.

Быть живым было больно, но вообще-то не плохо.

Он попытался шевельнуть губами, но губы не слушались. Пока в нем шевелилось очень и очень немногое — глаза и мысли. Он поочередно, словно двери в большой мир, закрыл оба глаза.

Избор отчаялся разобраться, где же он и тогда стал думать, почему он тут.

Скрип снега под ногами…Звяканье металла, задевающего камни… Мороз подкалывает тело под шубой, холодит кожу… Ледяные крупинки секут лицо…

Потом в памяти всплыли камни, нависшие со всех сторон… Нет. Последним был не камень над головой, а глаза пещерника. Усталые, тусклые, полные боли и участия. Избор не помнил времени, помнил только, что однажды пошел на поиски отшельничающего в Рипейских горах волхва. Говорили, что он очень хороший лекарь. Избор знал, что больше всего на этом свете люди ценили свою жизнь и чужую смерть, и поэтому у такого должно было быть не мало полезного добра, вроде серебряных монет и золотых украшений. Растрясти такого жирного гуся было бы большой удачей.

Всю осень он искал его и вот наконец-то… Новые слезы прочертили соленые дорожки по щекам, и исчезли. Он вспомнил, что было дальше.

— За что же он меня так, Светлые Боги? — спросил человек внутри него. Человек заплакал, но слезы выкатились из глаз Избора.

— И чем? — это был уже вопрос война.

Пещерник, не смотря на холод, пронизывавший пещеру, был полугол и бос. Грязная, до колен, рубаха оставляла на виду босые ноги. Рядом с ним, не давая тепла, сиял маленький, чуть больше земляничины, шарик. Он вспомнил, как удивившись, потянулся к нему рукой, и пещерник отвел ее…

От этой мысли рука, как и тогда, дрогнула, двинулась вперед. Избор понял, что может двигать и ей. Несколько мгновений он двигал мизинцем, наслаждаясь самой возможностью делать это, а потом подумал.