Пока, быть может, это видел только я. Но еще немного - и голого короля уже не скрыть. Я знал, чем это кончится - ужасным скандалом. Меня будут пытаться подкупить, испугать, сломить физически: они никогда не поверят, что запустив страшный механизм, я не смогу остановить его.

Тренькнул звонок. Я замер, тупо уставившись на пустую бутылку из-под вермута в собственной руке. Когда я успел его выпить?

Звонок повторился. Я знал, кто это и не мог заставить себя подойти к двери. Я понял, что если увижу преображенное лицо Катьки - какие бы пороки ни были написаны на нем - я окончательно сойду с ума. И я сидел, вздрагивая от каждого короткого треньканья.

Она была настойчива. В конце концов, я доплелся до двери и в пыльном утреннем свете поднял глаза на свою первую модель.

На ее лице была написана всепонимающая серьезность. Чуть-чуть усталости, немного интереса, искреннее участие. Я вглядывался в ее глаза, ничуть не утратившие цвета, в ее лицо, растерявшее стервозность, но приобретшее несвойственное ей прежде спокойствие. И понимал, что мир, качнувшийся на грани безумия, устоял.

– Я тебе пельмени принесла, - сказала она.

Я плакал, как младенец, и ничуть не стыдился этого. Я говорил и говорил - взахлеб, перескакивая с одного на другое, пытаясь неуклюжими словами выразить весь ужас перед свихнувшейся действительностью. Я истово сжимал ее ладони, цепляясь за ее реальность, как за последнюю соломинку в чудовищном мирокрушении. Кажется, мы сидели на кухне, она уговаривала меня что-то съесть, а я все не мог остановиться, не мог отпустить ее руку хотя бы на миг: мне казалось, что тогда я действительно сойду с ума, и чудовищные портреты обступят меня со всех сторон.

Я так и уснул - в слезах, вцепившись в ее ладонь. А когда проснулся, за окнами темнело, Катерина дремала в продавленном кресле, неловко подвернув ноги, и лицо ее было безмятежным и красивым.