Он не слишком понял, за что именно ее выгоняют, но слышал, как она кричала: "И куда я там пойду? На панель? И дочку за собой на панель потащу?!" И ей отвечали, что она была предупреждена, когда записывалась, что все имущество теперь общее, городское, она внесла свой пай, но забрать его права не имеет, а получит, как все уходящие, денежный эквивалент полугодового содержания и два комплекта одежды для себя и для ребенка... Артем тогда подумал, что это неправильно, несправедливо, но когда попытался заговорить на эту тему с отцом - получил такую взбучку (не ремнем, конечно, отец его и пальцем ни разу не тронул), что зарекся навсегда... Но все это было потом, а тогда - тогда автобусы стояли и гудели, и люди высыпали из них и кричали что-то, и размахивали руками, и обнимались, и говорили, что теперь-то начнется настоящая жизнь.

И вечером были костры на берегу, и пир, и танцы, и игры, и песни. "Там вдали, за рекой, уж погасли огни, в небе ясном заря догорала..." Непонятно почему, но эта песня стала как бы гимном города. Каждый год шестнадцатого августа, в годовщину основания, вот так же собираются люди на берегу, жгут костры, пекут картошку и жарят мясо, пьют пиво и яблочное вино - и поют песни, и обязательно эту.

"Ты, конек вороной, передай, дорогой, что я честно погиб за рабочих..."

Артем не заметил сам, как начал напевать. Шнур уже почти весь смотался, он вытащил из-под последних витков хвостик и привязал к нему хорошим встречным узлом конец второго шнура. Двести и двести - четыреста метров. А может, там ничего и нет? Тот же Васька Плющ рассказывал, что где-то в окрестностях его родного города есть такое странное место: ниоткуда, посреди чистого поля, вдруг начинается отличное широкое шоссе, идет-идет-идет - и так же внезапно обрывается. И такая же из ниоткуда в никуда железная дорога со стрелками и платформой...

Сейчас в Леонидополе жили две с половиной тысячи человек. Половина из них - дети.