Мне трудно объяснить, почему, но я не стал никому рассказывать свой сон. Быть может, причина в том, что мне отвратительно все мало-мальски необычное и диковинное, и я заключил, возможно, ошибочно, что другие испытывают схожие чувства. Однако воспоминание об ужасной ночи преследовало меня с самого утра. Если бы не опасение, что меня сочтут сумасшедшим, я бы, пожалуй, поведал кому-нибудь содержание своего сновидения. Оно было не только пугающим, но и смехотворным, вызывало не столько трепет, сколько улыбку. Впрочем, мне улыбаться не хотелось.

Прошло шесть дней, ничем не примечательных. На седьмые сутки, в пятницу, я лег спать гораздо позже, чем обычно, поскольку друзья, с которыми я обедал, задержались чуть ли не до полуночи, а когда они ушли, я погрузился в чтение. Так что в спальню я отправился где-то около двух, улегся, не раздеваясь, на постель и продолжал читать еще минут двадцать. К тому времени меня уже начало клонить в сон.

Вставая, чтобы раздеться, я обнаружил, что мой взгляд невольно обращается к шкафу, несмотря на то, что за эти дни я окончательно уверился: оживший костюм мне лишь пригрезился. Однако пережитый страх порой возвращался, и потому последнее, что я увидел перед тем как заснуть, была, разумеется, дверная ручка. Она повернулась снова, и вновь на меня волной обрушился ужас, а сердце заметалось в клетке из ребер, требуя, чтобы его выпустили на волю, в тишину призрачной ночи. На коже выступил пот, во рту пересохло.

Мысль о том, что все повторяется, отнюдь не помогла мне вернуть самообладание, ибо из этого следовало лишь одно: то, что представлялось мне немыслимым, является фактом.

Ручка повернулась, медленно и неотвратимо, дверца шкафа распахнулась, мой вечерний костюм выплыл наружу, брюки встали на пол, вешалка освободилась от жилета и пиджака - словом, ритуал повторялся в точности до тех Пор, пока привидению не приспело время прыгать в окно. Вместо этого оно повернулось ко мне, и, хотя у него не было лица, я понял, что оно смотрит на меня.