Его владелица была мертва, её затылок был разбит в кровавую кашу вперемешку с кусочками костей, но её плащ выглядел плотным и теплым. Шёл снег, а Варамир потерял свой собственный плащ у Стены. Его спальные шкуры и шерстяное белье, сапоги из овчины и рукавицы с меховой подкладкой, запас меда и прочих съестных припасов, пряди волос, взятые у женщин, с которыми спал, даже золотые наручи, которые ему подарил Манс — всё было потеряно и брошено.

«Я сгорел и умер, и после этого я побежал, наполовину обезумевший от боли и страха». Ему до сих пор было стыдно, но он был не одинок. Другие тоже бежали — сотни и тысячи. «Битва была проиграна. Пришли рыцари, закованные в неуязвимую сталь, и они убивали всех, кто остался, чтобы сражаться. Беги или умри».

Но от смерти так легко не убежишь. Когда Варамир наткнулся в лесу на мертвую женщину, он опустился на колени, чтобы снять с неё плащ и не заметил мальчика — пока тот не выскочил из укрытия, и, воткнув в бок Варамиру длинный костяной нож, вырвал накидку из сжатых пальцев Шестишкурого.

— Его мать, — объяснила ему позже Репейница, когда мальчик убежал. — Это был плащ его матери, и когда он увидел, что ты грабишь её…

— Она была мертва, — сказал Варамир, вздрогнув, когда костяная игла проткнула его плоть. — Кто-то размозжил ей голову. Какая-то ворона.

— Не вороны. Рогоногие. Я видела, — её игла стянула края раны в боку. — Дикари. А кто остался, чтобы укротить их? Никого.

«Если Манс мёртв, вольный народ обречён». Тенны, великаны и рогоногие, пещерные жители с их подпиленными зубами, и народ западного побережья с их костяными колесницами… все они обречены. Даже вороны. Они, может быть, ещё не знают этого, но эти подонки в черных плащах погибнут вместе с остальными. Враг идет.