— Гори, — каркнул он. — Гори.

Он подул на угли и вознес бессловесную молитву безымянным богам лесов, холмов и полей.

Боги не ответили ему. Чуть погодя пропал и дым, а в маленькой хижине становилось всё холоднее. У Варамира не было ни кремня, ни трута, ни сухих щепок для растопки. Он не сможет разжечь огонь снова — по крайней мере, самостоятельно.

— Репейница, — позвал он. Голос был хриплым и отозвался болью в боку. — Репейница!

У неё был острый подбородок, сплюснутый нос и на щеке у неё была родинка с четыремя черными волосками. Уродливое лицо и грубое, однако он дорого бы дал сейчас, чтобы увидеть его в дверях лачуги. — «Надо было переселиться в нее, пока она не ушла».

Сколько её не было? Два дня? Три? Варамир не знал. В хижине было темно. Он то погружался в сон, то просыпался, не зная толком, день на дворе или ночь.

— Подожди, — сказала она. — Пойду за едой.

И он, как дурень, ждал, размышляя о Хаггоне, Желваке и всех тех скверных поступках, что он совершил за свою долгую жизнь — но дни и ночи шли, а Репейница так и не вернулась. — «Она и не вернётся». — Варамир гадал, не мог ли он чем-то себя выдать. Вдруг она поняла, что он замышляет, просто глядя на него, или, может, он бормотал об этом в горячечном бреду?

«Мерзость», — услышал он голос Хаггона, словно тот был рядом, в этой самой комнате.

— Она просто какая-то уродливая копьеносица, — отвечал ему Варамир. — А я великий человек. Я Варамир, варг, оборотень, будет неправильно, если она останется жить, а я умру.

Ему никто не ответил — никого тут и не было. Репейница ушла и бросила его, как и все остальные.

Точно так же его бросила и собственная мать. «Она оплакивала Желвака, но никогда не оплакивала меня». Тем утром отец вытащил его из кровати, чтобы отвести к Хаггону, а она даже на него не взглянула. Он визжал и лягался, когда отец тащил его по лесу, пока тот не шлепнул его и не велел замолкнуть.