Отец… Давнишний снимок, где он у какого-то памятника: где? кому?.

Опять отец — групповая фотография его бригады. Мама — совсем молодая, в смешной форме кондуктора.

Мама. Недавний снимок где-то на юге. Старомодное платье, шляпка, растерянные глаза.

Неожиданно из альбома выпала целая пачка журнальных вырезок.

Великий Скрипач перелистал их. С отвращением отбросил. Глянцевые странички заскользили по полу.

Конечно, он ведь не присылал ей своих снимков — не любил фотографироваться, хотя в последнее время и приходилось — положение обязывало. Это были вырезки из газет и журналов — статьи о нем, интервью с ним, его фотографии…

А вот — пожелтевший прямоугольник с затейливо вырезанным краем. Тощий мальчик лет десяти, в клетчатой рубашке и шортах. Со скрипкой.

Он тогда везде ходил с ней — с утра, потому что после музыкалки нужно было сразу бежать в школу «нормальную», вечером — потому что после уроков убегал заниматься в парк. В самый глухой его уголок, где посреди поляны зарастали травой останки гипсовой беседки. Здесь он мог часами работать на своей простенькой скрипке, изготовленной неким уральским заводом с немыслимым названием «Госплитфанерамузинструмент».

Поначалу это было вынужденное бегство — стоило ему лишь тронуть смычком скрипку у себя в комнате, как соседи начинали исступленно стучать в стены, словно только и ждали возможности излить копившуюся весь день ненависть.

Благо, в их южном городе холода наступали поздно и длились недолго, так что заниматься в парке можно было почти круглый год.

Потом он стал находить удовольствие в таких занятиях — в полном одиночестве, не слыша обыденного шума многоквартирного дома, не видя стен в старых обоях.

Впрочем, скоро его одиночество перестало быть абсолютным. Однажды, когда он работал, на полянку из кустов вышел большой лохматый пес.