И все равно любили не его, а лишь того, кем он был — Великого Скрипача эпохи.

Что бы они сказали, что почувствовали бы, откройся им правда? Ведь он давно уже — просто тапер.

Нет, конечно, он по-прежнему исполнял сам. Разумеется, ни какой фонограммы — это было немыслимо. Но…

В первый раз это случилось незаметно даже для него самого. Играя по десять концертов в месяц, перелетая при том из Москвы в Рим, оттуда — в Нью-Йорк, оттуда — в Токио, плюс репетиции, административные дела, склоки между музыкантами, контракты… Осознание происшедшего пришло позже — когда оркестр вернулся в Москву. Впрочем, особых переживаний тогда не было. Подумаешь, трагедия — разок отработал гастроли «без души». Все равно из сотен тысяч услышавших поймут это, дай бог, сто человек. Да и те ничего не скажут, а если и скажут — кто их послушает? Он — легенда!

Великий Скрипач честно отрабатывал концерт за концертом — за десятилетия его техника стала безупречной, но это была только техника. Улыбался журналистам и фотографам счастливой улыбкой, позируя с женой\детьми\собаками\лошадями. В интерьере. Во фраке. В домашнем. Со скрипкой Франческо Руджиери и со скрипкой Лоренцо Сториони.

С рассыпанных по полу глянцевых вырезок сверкал безупречной улыбкой манекен с пустым взглядом. Великий Скрипач посмотрел на кусок пожелтевшего картона в руке. Когда-то у него были другие глаза. Потому он и ненавидел фотографироваться, потому не посылал маме свои фотографии… а она все равно их увидела. Догадалась ли она? Почувствовала?

— Сатана… ты слышишь меня? Если ты существуешь, если моя душа хоть чего-то стоит… — он запнулся, чувствуя себя невыносимо глупо. До чего же он докатился — просить помощи у персонажей старых сказок…

Он обернулся на едва слышимый шорох. В углу напротив окна стоял очень высокий худощавый мужчина, как показалось Великому Скрипачу — в бесформенном черном плаще до пят. Человек поднял длинное бледное лицо в обрамлении черных прямых волос. Великому Скрипачу показалось, что он уже видел эти усталые глаза в лопнувших прожилках сосудов, скорбные складки у изогнутых в презрительной усмешке губ.