И чем более знаменит сыщик, тем большие экстравагантности ему прощаются, ибо раскрытие преступлений — слишком важное дело для общества, чтобы проявлять излишнюю щепетильность. Разумеется, для этого преступления нужно всё-таки раскрывать. Но я, как глава самой могущественной секретной службы Империи, могу бросить все её силы и ресурсы на поддержание репутации Шерлока Холмса. Я ответил на ваш вопрос?

— Благодарю, сэр. Но как вам пришла в голову сама идея?

— Элементарно, Ватсон. От отчаяния. Впервые это случилось, — Майкрофт чуть прикрыл глаза, вспоминая, — почти сразу после той катастрофы, которая навеки сломила разум нечастного Шерлока. — Тогда мне казалось, что он поправляется… Мы строили планы его возвращения к театральной жизни, к свету рампы, к славе… А потом была зарезанная белошвейка, и мой брат, ползающий в грязи с окровавленным ланцетом в руке. Полиция должна была прибыть с минуты на минуту. Мы не могли его увезти, не могли спрятать. Я был в отчаянии, но оно же придало моему уму небывалую остроту. Когда прибыли полицейские, я объяснил им, кто я такой, а Шерлока представил сотрудником нашего секретного отдела, изучающим улики. Бобби приняли всё за чистую монету… Как принимают и теперь.

— У меня последний вопрос, сэр. Мы оба знаем, что Шерлок — душевнобольной, к тому же он опасен для общества. Джеком Потрошителем до сих пор пугают детей, а сколько жертв было до и после этого? Почему бы, наконец, не запереть его в Бедламе? Или хотя бы в небольшой частной клинике, с вежливым обхождением, где ему будет покойно…

— Мы уже пробовали, Ватсон. Помните ту маленькую швейцарскую клинику? Сколько он продержался? Год?

— Да, мы тогда дали маху, — вздохнул майор. — Несчастный профессор Мориарти… Такая нелепая смерть.

— Если бы не его уверенность, что он вернёт разум моему брату, я никогда не согласился бы на это, да мне и не было бы это позволено, — сурово сказал Майкрофт Холмс. — А другого такого специалиста по душевным болезням больше нет.