Но не надолго. Когда я снова вошел в длинную гостиную, было уже темно и, проходя мимо прихожей, я слышал, как заунывно звонят колокола госфортской церкви.

А секунду спустя из дома раздался пронзительный крик ужаса:

- Что это? Кто здесь?

Это кричал дядя Констанс, стоя перед желтыми занавесками на окнах и вглядываясь в сумерки. Я подбежал к нему, и он привлек меня к себе.

- Слушай! прошептал он. Что ты слышишь?

Двойные двери, через которые я вошел, остались наполовину открыты.

Сперва я не мог различить ничего, кроме тиканья часов и отдаленного громыхания телеги на промерзшей дороге. Ветра не было.

Дядя сильнее стиснул мне плечо.

- Слушай! повторил он. И тут я услышал. В каменном переходе позади гостиной раздавался топоток лап какого-то животного. Мы с дядей Констансом переглянулись. И этими взглядами признались друг другу, что у нас одна и та же тайна. Мы знали, что сейчас увидим.

Да, секунду спустя она уже стояла на пороге, в двойной двери, чуть скособочившись и глядя на нас с какой-то болезненной и бешеной ненавистью ненавистью больного животного, несчастного и безумного, но ненавидящего нас больше, чем свои несчастья.

Она медленно направилась к нам, и моему разыгравшемуся воображению почудилось, будто вся комната наполнилась вонью тминного семени.

- Прочь! Уходи! завопил дядя.

Как ни странно, но настал мой черед выступать в роли защитника.

- Она не тронет вас! Она не тронет вас, дядя! вскрикнул я.

Но собака приближалась.

Несколько мгновений она простояла рядом с маленьким круглым столиком, на котором под стеклянным колпаком красовалась композиция из восковых фруктов. Собака помедлила там, опустив нос и принюхиваясь, а потом поглядела на нас и снова двинулась вперед.