-- Возможности, как раз, и не имеется. Считай, приехали уже.
Копыта застучали по булыжникам Арбата. Здесь еще спешно грузили телеги, кареты, брички. Бегали дворовые, слышался детский плач, ругань.
Головков вытащил из кольца при седле пику, поддел валявшуюся в пыли шляпку французской соломки с пышным розовым бантом и, оглянувшись, бросил ее казакам. Один подхватил ее на лету, помял в грубых пальцах, погладил бант заскорузлой ладонью.
-- Слышь, Семен, ты заместо шапки ее приспособь, - посоветовал хорунжий.
Казаки заржали, откидываясь в седлах. Семен, крепкий казак лет тридцати, с окладистой черной бородой, зыркнул на них чуть раскосым глазом, досадливо крякнул и отшвырнул шляпку в сторону.
-- Вам бы все смех, - проворчал он, - а мне Варвара так наказала: без гостинца на порог не пущу.
-- Ничего, казак, - успокоил его корнет, - война длинная будет, наберешь еще подарков. Эй, любезный, - окликнул он пробегающего мимо слугу в дорожном сюртуке, - дом князя Козловского не укажешь ли?
-- По улице последний слева, господин корнет, - махнул рукой слуга, - а что, француз? Нешто заберет Москву?
-- Уноси ноги, парень, - буркнул, проезжая, Головков.
-- Э-эх, защитнички, - сплюнул слуга, - златоглавую на поругание отдаете!
-- Ну, ты! - Головков замахнулся плетью.
-- Хорунжий! - прикрикнул Корсаков.
Головков с неохотой опустил руку. Едущий следом Семен толкнул слугу конем, зверовато оскалился. Тот отскочил назад, угрюмым взглядом провожая казаков.
-- Привыкайте, Георгий Иванович, - Корсаков вынул из кивера султан, подул, расправляя белый заячий мех, воткнул в головной убор и, отведя руку, полюбовался, - еще не того наслушаемся. Моя б воля - встать под Москвой насмерть, костьми лечь, а не пустить Буонапартэ в город.
-- Костьми лечь - дело нехитрое, а дальше что? Михайла Ларионович правильно рассудил: перво-наперво армию сохранить, резерв обучить. Вот осень уже, а там и зима. Завязнет супостат, ни еды, ни фуража - позади сами все разорили, а с голоду много не навоюешь. Погоним француза, помяните мое слово, Алексей Василич.