– Иди молочка испей, кринка в печке стоит.

– Не хочу, – ответил мальчик, вынув палец.

– Почему? Оно же топленое, с пенкой – ой вкусное!

– Все равно не хочу. Дай хлеба.

– А хлеба нет. Вот отсеемся, тогда, если что останется… – Дед тяжело вздохнул и отложил упряжь на бревно.

– Я сейчас хочу! – произнес мальчик и скривился, собираясь заплакать.

– Ну-ну, только не реветь! Мужик ты или нет?! – Он погладил внука по льняной голове. – Потерпи. Мамка придет вечером, может, принесет хлебца.

– Не хочу терпеть!

– Ничего не поделаешь, такова уж доля твоя сиротская. Был бы у тебя тятька живой…

Внук захныкал и принялся тереть глаза кулачками, покрытыми цыпками, но не верилось, что плачет всерьез.

– Потерпи, – повторил дед, – а завтра рыбки свежей поешь. Я сети поставил, утром потрушу их. Вода, вроде, прогрелась, бог даст, с уловом будем.

– А меня возьмешь с собой?

– Я рано поплыву, ты еще спать будешь.

– Разбудишь, и я проснусь! – топнув ногой, сказал внук.

– Хорошо, – пообещал дед.

– А не обманешь, как в прошлый раз?

Дед повернул внука лицом к крыльцу и мягко подтолкнул:

– Иди, молоко пей.

Внук, путаясь в подоле рубашки, вскарабкался на крыльцо, зашел в избушку. Через какое-то время вышел из нее, стирая белые усы рукавом рубашки, остановился на крыльце, глядя на ладьи, которые уже добрались до излучины, вот-вот скроются за поворотом.

– Деда, – позвал он и, показав рукой на ладьи, спросил: – а кто на тех ладьях плывет, купцы?

– Да, – ответил дед, не поднимая головы, склоненной над шлеей, которую он связывал в порванном месте.

– У них много денег?

– Много.

Засунув палец в рот, мальчик смотрел вслед ладьям, пока они не скрылись за поворотом. Он тряхнул головой, как бы отгоняя наваждение, и побежал через подворье и огород к спуску к реке – неширокой промоине, образованной весенними ручьями. Спустившись по ней на заду к реке, прошелся по узкой полосе песка, зажатой между водой и обрывом, разыскал там обломок доски, один конец которого был заострен наподобие лодочного носа, и гусиное перо.