Валентина более не сдерживая эмоций, выплескивала на мужа все то, что появлялось и копилось, обрастая, как снежный ком, всю их долгую, совместную жизнь. Вместо того чтобы успокоить, поддержать в трудную минуту, направить его устремления в нужное русло по спасению «тонущего» дела, близкий человек, как справедливо полагал глава семейства, создавал в доме совершенно нетерпимую, нервозную обстановку. Вскоре добавилось отчуждение взрослеющей дочери — учеба в дорогостоящем лицее вдруг разом опостылела, завелись ухажеры-переростки, звонившие и навещавшие юную девушку едва ли не ночью, появилась скрытность и чванливая надменность в общении с родителями. Но ко всему прочему три месяца назад позвонила мачеха и сквозь слезы известила о скоропостижной смерти старшего Лавренцова, Генриха…

«Что же за времена такие настали!? — уныло рассуждал Аркадий, лежа на диване в пустой однокомнатной квартире, — все рухнуло, исчезло, испарилось… Не осталось ни семьи, ни работы, ни родителей… Даже сотовый телефон молчит уже второй месяц — никому до меня нет дела! Господи, хорошо, что хоть пенсия есть и эта вот убогая лачужка…»

Перед разъездом с женой он разменял их замечательную, огромную квартиру, на трех и однокомнатную. Почти новую БМВ, купленную незадолго до кризиса, забрала Валентина, ему же остался старенький, потрепанный Опель, долгое время простоявший на приколе в отцовском гараже.

Запасы денежных средств давно иссякли, и Лавренцов едва сводил концы с концами благодаря приличной, по нынешним меркам, пенсии. Иногда, правда, небольшие суммы подкидывал единственный друг — Семен Донцов, приговаривая при этом: «Потом сочтемся… Все равно жизнь наладится! Не подаваться же тебе в компанию к бомжам!?»

Целыми днями бедоносец слонялся из кухни в комнату, пролеживал бока на кожаном диване — последней вещи из прошлой, достойной жизни, вспоминал старое, доброе время, друзей, растерявшихся по стране и работу в контрразведке…