Каким-то образом эти события наложили отпечаток на весь день, который стал днем битой посуды, днем, когда все мешались друг у друга под ногами и раздражались без причины. Мать Эскарины разбила кувшин, который принадлежал еще ее бабке, а на чердаке заплесневел целый ящик яблок. Горн в кузнице заупрямился и наотрез отказывался разгораться. Джаймс, старший сын, поскользнулся на раскатанном льду на дороге и вывихнул руку. Белая кошка или, возможно, кто-то из ее потомков – кошки вели свою собственную уединенную и сложную жизнь на сеновале рядом с кузницей – ни с того ни с сего залезла в дымоход и наотрез отказалась спускаться вниз. Даже небо, нависающее над деревней, стало похоже на старый матрац, а воздух, несмотря на свежевыпавший снег, казался каким-то спертым.

Истерзанные нервы, скука и дурное настроение заставляли атмосферу гудеть, словно перед грозой.

– Ну ладно! Все. С меня хватит! – выкрикнула мать Эскарины. – Церн, возьми Гальту и Эск, проведайте-ка вы матушку… А где Эск?

Два младших брата, затеявшие под столом лишенную всякого энтузиазма драку, подняли головы.

– Она ушла в сад, – сообщил Гальта. – Снова.

– Ну так приведи ее – и отправляйтесь.

– Но там холодно!

– И снег вот-вот пойдет!

– До дома матушки всего одна миля, и дорога расчищена. Кроме того, кому это так не терпелось выскочить на улицу, когда впервые пошел снег? Марш отсюда, и не возвращайтесь, пока у вас не исправится настроение.

Эскарину нашли сидящей в развилке большой яблони. Мальчики недолюбливали это дерево. Прежде всего, оно настолько заросло омелой, что даже зимой выглядело зеленым. Яблоки, которые оно приносило, были мелкими и за одну ночь из кислятины, от которой сводило живот, превращались в переспевшие, прогнившие, гудящие от ос огрызки.