Пусть они присоединяются к шествию. Пусть бьют над парами тамбурины и гонги возвещают торжество желания и пусть (немаловажная деталь) детей – результат этих восхитительных ритуалов – любят все и все заботятся о них. Я уверена, Омелас не знает греха. Однако что еще там должно быть? Я думала, там не будет дурманящих средств, но это, пожалуй, пуританство. Для тех, кому нравится, пусть улицы города наполняет чуть заметный, но устойчивый аромат некоего друза, который вначале дает разуму и телу необычайную легкость и яркость ощущений, затем, через несколько часов, мечтательную задумчивость и, наконец, восхитительные видения наиболее глубоких и скрытых тайн вселенной, не говоря уже о невероятной силе наслаждения любовными играми. И он не вызывает патологического пристрастия. Для более скромного вкуса, я думаю, в Омеласе должно быть пиво. Что еще? Чему еще положено быть в городе радости? Ощущению победы, конечно, и празднику храбрости. Но, как мы обошлись без духовенства, давайте обойдемся и без солдат. Радость, вызванная успешной резней, это не та радость. Здесь она не подойдет: это страшно и тривиально. Здесь будет скорее безграничное и щедрое согласие, триумф великодушия – не против какого-то внешнего врага, но в единении с самым прекрасным и справедливым в душах всех-всех людей – триумф великодушия и великолепия лета, пришедшего в мир. Вот от чего возносятся сердца жителей Омеласа, и победа, которую они празднуют, это победа жизни. Я не думаю, что многим из них нужен друз.

Почти все процессии уже достигли Зеленого Поля. Восхитительные запахи пищи разносятся ветром от красно-голубых шатров торговцев. Сладостями перепачканы очаровательные лица малышей, и даже в мягкой седой бороде старика запутались крошки печенья. Юноши и девушки верхом на лошадях собираются у линии старта. Маленькая полная смеющаяся старушка раздает цветы из корзины, и высокие молодые люди вплетают эти цветы в волосы, блестящие на солнце. Мальчишка лет девяти-десяти, один, сидит немного в стороне от толпы и играет на деревянной флейте. Люди останавливаются послушать, улыбаются, но не заговаривают с ним, поскольку он ни на секунду не прекращает играть и даже не замечает их, он целиком захвачен сладким волшебством тонкой мелодии.