В 1882-м Чарлз Декурси оставил свои угодья и семью, поселившись с другой женщиной на юге Франции. Там он, по слухам, сделался отцом еще двоих отпрысков, и там же, как подозревали родные, истратил на свою любовницу львиную долю фамильного состояния. Теперь эта любовница заявила о своем намерении посетить усадьбу в сие печальное утро, дабы проводить усопшего в последний путь, правда, никому не было известно, привезет ли она с собой детей.

— Что сказал Смитсон — эта женщина сначала зайдет в дом или отправится прямо в церковь? — в сотый раз спросила Алиса Декурси. Всякий раз, думая о предстоящей встрече, если таковой суждено было состояться, Алиса невольно вздрагивала. Смитсон был адвокатом из Фейкенема, который полтора десятка лет играл малоприятную роль посредника между двумя семействами. Родные покойного знали, что завещание станет предметом горячих споров: из Нориджа и даже из самого Лондона приедут юристы, чтобы тщательно изучить право владельца распорядиться своим имуществом в соответствии с пожеланиями, выраженными им в пыльных кабинетах Норфолка. С тех пор как обитатели Декурси-Холла услышали о кончине главы семьи, все их разговоры вертелись вокруг одного и того же: появится ли француженка в особняке или сразу пойдет в церковь?

— Ты же знаешь, мама, что Смитсон ничего не говорил на этот счет, — ответил Эдмунд как можно мягче. — Но мне кажется, что она и ее спутники просто не успеют зайти сюда до начала службы. По-моему, нам пора двигаться.

Было уже без двадцати одиннадцать. И члены первой семьи Декурси отправились по своим родовым угодьям на последние проводы человека, с которым расстались уже давным-давно. Каждый на свой лад, они готовились к встрече с другой семьей, которой прежде никогда не видели, — возможно, там будут их единокровные братья или сестры. Девушки ожидали встречи с душевным трепетом; щеки их раскраснелись не только от ветра, который свистел в кронах деревьев. Алиса сомневалась, что выдержит это испытание. Двадцатипятилетний Эдмунд, сознавая легшую на его плечи новую ответственность, волновался за мать, что вообще-то было ему несвойственно.