Они вдвоем все переглядывались, пока строгий старик делами занимался. Идет по улице Иван — Агласия уже в окошке его стережет. Глаза не завяжешь, улыбку не удержишь, чистую радость в сердце не спрячешь.

Иван Теньков, хоть по богатству до Спешнева не дотягивал, но был не из шелапутных, свой капитал имел, и в Бога и его заповеди глубоко веровал. Честь по чести посватался он к Агласии.

Но старик взбеленился.

— Никакого Ивана Тенькова, голодранца, знать не знаю и видеть в своем доме не желаю!

Прогнал парня, даже и разговаривать не стал. «Не нужны мне за приданым охотники». Еще и насмеялся над молодым соседом.

Агласия, узнав о случившемся, на отца впервые в жизни разгневалась. Несправедливым показался ей поступок старика. Да и разве богатство — главное? «Как же может батюшка в Бога веровать и богатства требовать? — не понимала девушка. — Все в руках Божьих. Сегодня есть богатство, а завтра — глядь, и нет его. А любовь в сердце человека, и ее никак не отнять».

Вполне разумное, казалось ей, рассуждение. Решилась с отцом поговорить. Вдруг да удастся умолить батюшку?

Только зря она на батюшкину доброту понадеялась. Едва заикнулась об Иване, о семейном с ним счастье, ей мечтавшемся, как старик впал в помрачение ума.

— Ежели ты такая дура, неустроенная, что голодранцу веришь, так и тебя знать не хочу! — бушевал Спешнев. Злобные его крики сотрясали дом; вся улица их слышала. Агласия заплакала, но слезы старика не смягчили. Напротив: увидав, как убивается дочка по молодому парню, разъярился Спешнев и, совершенно ополоумев, набросился на девушку с побоями: — Не моя ты дочь, и приданого тебе никакого не дам! Босиком отсюда пойдешь!.

И впрямь — выгнал родную дочь на улицу, не позволив с собой даже узелочка с вещами прихватить.

Стояла она у запертых ворот и рыдала. Старик всем слугам строго-настрого запретил пускать ее обратно. Надеялась Агласия, что батюшка еще опомнится, просила, молила, звала. До самого вечера.